Джон Росс Браун

Земля Тора

Глава IV. Москва

О чем подумал великий Наполеон, когда впервые взирал на широкую долину, лежавшую у его ног, и увидел мельком первый ослепительный свет, вспыхнувший от стен и золотых куполов Кремля, — проникло ли в его душу какое-то смутное ощущение чудесной красоты сцены — это больше, чем я могу сказать с уверенностью; но я точно знаю, что ни он, ни его легионы не могли насладиться видом с Воробьёвой горы больше, чем когда я впервые узрел великий древний город царей, выйдя из железнодорожного станции с рюкзаком за спиной и стоя, одинокий и озадаченный бродяга, неуверенный, может ли всё это быть реальным; ибо за время своих многолетних путешествий я никогда ещё не видел столь великолепного зрелища, столь дико татарского, такого странного, сияющего и непостижимого. Наконец-то это была Москва — Москва, о которой я читал в детстве, Москва, которую я так часто видел сгоревшей на панорамах взволнованных патриотов, — Москва, до сих пор вспыхивающая в памяти в мерцающем свете, наполовину погружённая в дым, пламя и опрокинутые руины, теперь полностью передо мной, великолепная действительность под ярким полуденным солнцем, с её бесчисленными церквями, сводами и куполами, и могучим Кремлём.

Встань со мной, читатель, на первой же возвышенности и давай взглянем на город с высоты птичьего полета, всегда помня, что Кремль — это великое ядро, из которого всё расходится лучами. Какой огромный волнистый океан золотых куполов и многоцветных сводов, домов с зелёными крышами и извилистых улиц кружится вокруг этой волшебной громады! какое сочетание дикого, варварского великолепия! в пределах видения нет ничего, не светящегося и не восточного. Никогда не было города, столь приспособленного для сценических эффектов. От берегов Москвы возвышается сверкающий гребень Кремля, окружённый зеленоглавыми башнями и грозными стенами с бойницами, его тенистые сады и массивные белые стены выделяются над безбрежным морем домов с зелёными крышами, а над всем возвышается величественная и суровая, словно какой-нибудь жестокий древний царь Севера, великолепная башня Ивана Великого. Внутри этих стен находится главная слава Москвы: дворцы императора, Успенский собор, дом Святейшего Синода, Казначейство, Арсенал, и Царь-колокол, великий царь колоколов. Все эти великолепные здания, и многие другие, венчает возвышение, которое образует священные угодья, теснящиеся в волшебном лабиринте красоты вокруг башни Ивана Грозного. За пределами этих стен — многочисленные открытые пространства, занятые палатками и рынками; затем идут главные улицы и здания города, окружённые внутренними бульварами; затем пригороды, вокруг которых вьются внешние бульвары; затем обширный участок красивой и холмистой местности, усеянной виллами, озёрами, монастырями и общественными зданиями, огороженный на большом расстоянии большой внешней стеной, которая образует кольцо в двадцать миль вокруг города. Москва-река впадает у Пресненского озера и, совершив окольный путь, омывает основание Кремля, а затем исчезает возле Свято-Данилова монастыря. Если ты возьмёшься, однако, начертить какой-нибудь план города по этому запутанному лабиринту улиц, расстилающихся перед тобой, то это окажется бесконечно хуже, чем попытка разгадать тайны женского сердца; ибо здесь нет явного плана; всё это — непонятная паутина случайностей. Нет никакого объяснения его неправильности, кроме как принципа, по которому он стал искажён в бесконечной борьбе за то, чтобы оставаться в пределах досягаемости Кремля.

Иногда весьма забавно сравнивать свои предвзятые представления о месте с действительностью. Такой город, как Москва, очень сложно узнать по какому-либо письменному описанию. По какой-то причине, совершенно необъяснимой, я рисовал в своём воображении обширное скопление высоких, массивных домов, искусно украшенных; длинные ряды узких и мрачных улиц; множество великих дворцов, потускневших от времени; и население, состоящее главным образом из русских набобов и их свит из крепостных. Действительность — почти полностью противоположное всем этим предвзятым представлениям. Дома по большей части низкие — не выше одного-двух этажей — покрашенные в весёлые причудливые цвета, преимущественно жёлтый, красный или синий; крыши из жести или цинка, и почти все — ярко-зелёные, что придаёт им на солнце очень живой вид; в них нет ничего грандиозного или впечатляющего, и лишь малое притязание на архитектурную красоту. Почти такие же дома можно увидеть ежедневно на любом из четырёх континентов.

Тем не менее, каждый признак жизни представляет собой совершенно другой аспект, чем что-либо в нашей стране. У людей медлительный, сутулый, потрёпанный вид; и путешественнику эта странная одежда, которую он встречает на каждом шагу, настойчиво напоминает о бесполезности и вырождении рабочего класса: большие громыхающие телеги, катящиеся по мостовым, проносящиеся туда-сюда с грохотом дрожки со своим похожим на священника водителем и дикими лошадьми, праздно слоняющиеся на каждом углу отряды грязных солдат, базары и ярмарки, и всё это придаёт интерес тому обстоятельству, что он находится в чужой стране — в дикой стране жестоких сражений между стихиями и ещё более жестоких между людьми —где цивилизация постоянно борется между восточным варварством и европейским распутством.

Самая интересная черта населения Москвы — их постоянное и чрезвычайное проявление религиозного энтузиазма. Похоже, это не ограничено ни классом, ни вероисповеданием, но является преобладающей характеристикой. В пределах города находится не менее трёх сотен церквей. Некоторые авторы оценивают это число вплоть до пятисот; это несоответствие свидетельствует не столько об отсутствии точности, сколько о трудности точно определить, что представляет собой отдельная церковь. Многие из этих замечательных сооружение построены группами, со множеством куполов, с разными названиями, и вмещают разные места поклонения — как собор Василия Блаженного, например, который отличается огромным количеством разнообразных куполов и включает в себя по крайней мере пять или шесть отдельных церквей, причём каждая церковь ещё дальше разделена на различные часовни. Необычный архитектурный стиль этих зданий, их разнообразные и ярко окрашенные купола, представляющие все цвета радуги, столь щедро нанесённая на них позолота, их удивительно живописный эффект с любой точки зрения — всё это было бы невозможно адекватно передать, не вдаваясь в более подробное описание, что я сейчас попытаюсь сделать.

Но не только в бесчисленных церквях, разбросанных по всему городу, проявляется набожный дух его жителей. Москва — Мекка России, где все — очень набожны. Внешние формы религии видны везде: во дворцах, бараках, учебных заведениях, трактирах, банях, даже в питейных погребах и игорных притонах. Едва ли есть мост или угол улицы без своей святыни, изображённого святого и горящей свечи, перед которыми каждый прохожий высокого или низкого звания кланяется и молится. Можно точно сказать, что в поле зрения всегда находятся верующие, обнажающие свои головы и простирающиеся ниц перед священными иконами. Все классовые различия, кажется, теряются в этой всеобщей страсти к молитве. Дворянин в позолоченной карете и со слугами в ливреях останавливается и отдаёт дань, обнажая голову перед какой-нибудь святой иконой у моста или на обочине; крестьянин в мохнатом овчинном тулупе снимает свою засаленную шапку и, набожно крестясь, произносит молитву; солдат, мрачный и воинственный, марширует в своих гремящих доспехах, ставит свой мушкет на землю и забывает на время о своей кровавой миссии; ремесленник в кожаном переднике и с натруженными руками кладёт свои инструменты и отдаёт дань уважения святыне; кучер дрожек, знаменитый своими мелочными злодействами, останавливает свою лошадь и, привстав на дрожках, низко кланяется и крестится перед тем, как пересечь улицу или мост; даже мой гид, угрюмый Доминико — а все знают, что такое гиды по всему миру — останавливался на каждом углу, невзирая на время суток, и произносил замысловатые молитвы ради нашего обоюдного спасения.

Картины религиозного характера выставлены на продажу почти в каждом киоске, переулке и проходе, где можно увидеть самую необычную мазню, приколотую к стенам. Святые и драконы, чудовища с огненными носами, змеи и ужасные пресмыкающиеся, позолоченные и украшенные в самом безвкусном стиле, с утра до ночи привлекают праздную толпу.

Удивительно, с каким глубоким благоговением русские взирают на эти выдающиеся образцы искусства. Часто видишь закоренелого негодяя: лицо покрыто бородой и грязью; его огромная, мускулистая фигура напоминает боксёра-профессионала; его наряд — рваная рубаха и просторные штаны, заправленные в сапоги; короче говоря, такой негодяй, которого ты выбрал бы в качестве отъявленного мерзавца, если бы понадобился образец такого персонажа — но он снимает свою шапку и с суеверным трепетом и с выражением глубочайшего смирения кланяется перед каким-нибудь изображением семиглавого дракона или пухленького младенца священного происхождения.

В том, что эти бедные люди искренни в своём поклонении, не может быть никаких сомнений. Их искренность, безусловно, подтверждена крепчайшими доказательствами самопожертвования. Русский без колебаний будет лгать, грабить, убивать или страдать от голода ради сохранения своей религии. Даже если он может быть фанатичен, он предан своей вере и целиком отдаётся своим церемониям поклонения, какими бы ни были его недостатки в других отношениях. Это — часть его природы; всё его существо пропитано этим. Поэтому, возможно, ни один город в мире — не исключая Иерусалима —не представляет столь странного зрелища религиозного энтузиазма, подлинного и всеобщего, смешанного с нравственной развращённостью; монашеский аскетизм и полное предание пороку; самопожертвование и несдержанное потворство. Можно сказать, то, что исповедуют эти люди — не истинная религия и не религия вовсе. Наверное, нет; но это то, к чему они привыкли с младенчества, и это, конечно, проявляется в некоторых лучших чертах их характера: милосердие друг к другу, серьёзность, постоянство и самопожертвование.

Следующим утром после моего прибытия в Москву я стал свидетелем из конца своей гостиницы очень впечатляющего и унылого зрелища — отбытия партии узников в Сибирь. Их количество было около двух-трёх сотен. Ежегодно отправляются подобные поезда, однако сцена прощания всегда привлекает сочувствующую толпу. Эти бедные создания были скованы парами и охранялись крепким отрядом солдат. Их внешний вид, пока они стояли на улице в ожидании приказа шагать, был очень печален. Большинство из них были жалко одеты, а некоторые почти не одеты. Это была униженная, несчастная группа, грязная и оборванная — их удручённый вид выражал полное отсутствие надежды. У немногих из них, похоже, были какие-либо друзья или родственники в толпе наблюдателей; но в двух или трёх случаях я наблюдал очень трогательные сцены разлуки: когда жёны приходили попрощаться с мужьями, и дети — с отцами. Почти каждый давал им что-нибудь, чтобы помочь им в пути: несколько копеек, буханку хлеба или какие-нибудь обноски. Я видел маленького ребёнка, который робко приблизился к арестантам и, бросив мелкую монету в руку одного из бедняг, побежал обратно в толку, горько плача. Эти узников приговаривают к ссылке на три, четыре или пять лет, часто пожизненно. Им предстоит от двенадцати до восемнадцати месяцев утомительного путешествия, пешком от начала до конца, через бесплодные земли и негостеприимные пустыни, чтобы добраться до своего безлюдного места изгнания. Многие из них заболеют в пути от усталости и лишений, многие умрут. Лишь немногие доживут до возвращения. В некоторых случаях весь срок ссылки отбывается за путешествие в Сибирь и обратно. По прибытии их заставляют работать на государственных рудниках или на общественных работах. Изредка самых умелых и прилежных награждают назначением на почётные и доверительные должности, и с течением времени они становятся руководителями.

Заключённые по пути в Сибирь

Размышляя об печальном путешествии этих бедных созданий — путешествии примерно в полторы или две тысячи миль — я незаметно вспомнил трогательный маленький рассказ о дочерней любви, «Елизавета Сибирская»1, историю, взятую с натуры и известную на всех цивилизованных языках.

Вскоре после отбытия сибирских узников я, проходя по одной из главных улиц, стал свидетелем величественного погребального шествия. В Москве похороны умерших — живописная и интересная церемония. Возглавляет погребальный кортеж группа длиннобородых священников, которые одеты в чёрные мантии и несут в руках святыни и горящие свечи. Следом идёт катафалк, запряжённый четвёркой лошадей. Над головами лошадей развеваются чёрные султаны, а на их тела и ноги ниспадает чёрная драпировка. Даже их головы завешены чёрным, и ничего не видно, кроме глаз. Гроб лежит напоказ на вершине катафалка и тоже задрапирован подобным образом. Это сочетание тёмных перьев и драпировки имеет необычайно скорбный вид. На ступенях, прикреплённых к катафалку, стоят священники и держат над гробом иконы Спасителя; другие следуют позади, утешая друзей и родственников покойного. Время от времени плакальщики запевают дикие, монотонные песнопения, пока процессия движется к месту захоронения. На улицах, по которым проходит процессия, люди прекращают свои занятия, обнажают головы и, склонившись перед иконами, которые несут священники, произносят молитвы за упокой умершего. Богатые и бедные обоих полов стоят на тротуаре и протягивают свои скромные подаяния. Низко звучащие колокола Кремля торжественно звонят, а дикое и скорбное песнопение священников смешивается с величественным похоронным звоном, разносящимся в воздухе. Всё глубоко впечатляет: шествие священников с горящими свечами, чёрная драпировка на лошадях, гроб с мертвецом, рыдающие плакальщики, погребальные песнопения, внезапное прекращение всех жизненных дел и восторженное внимание толпы, низкий и величественный похоронный звон колоколов, блеск куполов со всех сторон, море домов с зелёными крышами, извилистые улицы и одежда людей — и создаёт зрелище удивительно дикое, странное и скорбное. Во всём, что попадается там на глаза, есть смесь татарского варварства и европейской цивилизации. Однако даже чужестранец из далёких краёв, говорящий на другом языке, привыкший к другим обычаям, должен чувствовать, глядя на такое представление, что смерть стирает все племенные различия — наша общая смертность сближает нас. Везде мы пилигримы в одном и том же путешествии. Где бы среди людей мы не находились,

Примечания